ОТЫГРЫВАЯСЬ

Как я потерял всё и отыграл свою жизнь

 

Джеймс Блейк и Эндрю Фридман

 

 

 

Эта книга появилась на свет благодаря

моему отцу Тому и для него. Я не могу

себе даже представить, где я буду без

него и уроков, которые он дал мне.

 

 

 

Пролог

Летом и осенью 2004 года я частенько проводил спонтанные вечеринки в доме своих родителей в Фейрфилде, штат Коннектикут. Гремящая музыка, пиво, куриные крылышки, бургеры из близлежащего ресторана «Арчи Мур» и тусующиеся друзья из разных периодов моей жизни. То, что у каждого из них была работа, свои друзья, своя жизнь ничего не значило. Оглядываясь назад, те месяцы кажутся мне одной сплошной вечеринкой, хотя мы проводили время по-разному: иногда просто тусовались, иногда смотрели игры по телевизору, а иногда играли в покер.

 

В один вторник в сентябре был вечер покера, и в моем доме собралась группа моих друзей, которых я знал еще со школы: Эван Пауштер, мой лучший друг, «умный парень» нашей компании; Мэтт Дейли, другой мой старый друг, в неизменно повернутой козырьком назад бейсболке камуфляжного цвета; Дж. П. Джонсон; Энди Йоргенсен; и мой брат Томас, который часто заезжал к нам, когда бывал в городе.

 

Этот вечер был типичным для того лета, и хотя это был «школьный вечер», покерные фишки и едкие, но незлобные комментарии сыпались в комнате до поздней ночи. Как обычно, мы меняли ненужные карты на новые, поднимали ставки, пока на столе не вырастал целый Эверест фишек. В конце концов, когда гора фишек уже была готова обрушиться, мы закрывали ставки и показывали карты по часовой стрелке. Не было в этом ничего впечатляющего – просто много блефа и везения, но мы смеялись над каждой слабенькой рукой, появляющейся на столе.

 

Наконец, очередь дошла до Мэтта, сидевшего на краю стола с непробиваемым выражением лица и не упускающего ни одного момента в игре. Осознав, что больше никого не надо дурить, он больше не мог сдержать улыбку: он светился, как Рождественская елка, переворачивая карты. У него был стритфлеш. Мы все засмеялись. Круто. Это была такая сильная рука, что он обставил нас всех с легкость.

 

«Один выстрел! Бам!», – прокричал Энди фирменную кричалку нашей компании, которую он сам же и выдумал много лет назад, а Мэтт тем временем сгреб фишки поближе к себе и начал раскладывать их в аккуратные маленькие столбики. Все еще посмеиваясь, я решил набрать себе на кухне немного крылышек, но когда поднялся, я зашатался. Чтобы не упасть, я тайком ухватился за край стола в надежде, что никто не заметит.

 

Произошло это не из-за пива. Я не выпил ни капельки. Причиной был опоясывающий лишай, вирус, который я подхватил в июле и который никак не отпускал меня. Это серьезное заболевание привело к параличу левой части моего лица, исказило мое мой слух, чувство вкуса и равновесия. Я так свыкся с этим сонмом болячек, что иногда совсем забывал, что болен и что мое лицо выглядит исковерканным и обвисшим. Но каждый раз, когда я подымался на ноги и шел, болезнь давала о себе знать.

 

В тот вторник, как и в любой из тех дней, когда лишай разрушал мое тело, я не хотел, чтобы друзья беспокоились, и я не хотел, чтобы негативные мысли портили радостную атмосферу того вечера. Поэтому я выровнялся и пошел на кухню так быстро, как только мог, чтоб никто не заметил, каких усилий стоит мне оставаться на ногах. Эта неустойчивость не просто стала нормой для меня в те лето и осень; так я жил каждую минуту дня. Если бы у меня была обычная работа, я вполне вероятно уже вернулся бы на нее. Но моя работа не была обычной. Я был теннисистом-профессионалом, я и сделал перерыв в карьере, чтобы восстановить здоровье до конца года. Единственная загвоздка была в том, что выздоровление могло, по словам врачей, затянуться на годы, поэтому вопрос о моем возвращении в спорт постоянно висел в воздухе.

 

Часто причиной опоясывающего лишая бывает стресс, поэтому неудивительно, что он поразил меня именно тем летом; в тот сезон я получил и залечил перелом шеи, а потом потерял отца, проигравшего в длительной мучительной схватке с раком желудка. Сказать, что это время было полно стрессов, было бы огромным преуменьшением; это была череда разрушительных событий. Единственным утешением для меня были моя семья и мои друзья. Большую часть времени я проводил в одиночестве, пока мои друзья были на работе, и тогда, окруженный тишиной пустого дома, я думал, изменилась ли моя жизнь безвозвратно. Только по вечерам и выходным, когда друзья окружали меня заботой и теплом, я мог ненадолго забыть о своих проблемах.

 

Те дни 2004 года и начала 2005 года стали огромным вызовом для моей личности. Я был на перепутье, моя жизнь и карьера были в руках судьбы, несмотря на все мои усилия поправиться. Все могло сложиться абсолютно по-разному: я мог вернуться к карьере профессионального теннисиста в течение нескольких месяцев, либо же мог навсегда повесить ракетку на гвоздь. Я смог бы зажить совсем другой, более обычной, жизнью, и наверняка я был бы счастлив этому.

 

Но я не сделал этого. Вместо этого, я тяжело работал и изменил свою жизнь, достигнув успеха, о котором не мог даже мечтать тогда, когда ходил, пошатываясь, по своему дому в те лето и осень.

 

Если играть в теннис достаточно долго, вы поймете – так же как понял и я – что ваши отношения с мячом – это ваши отношения с жизнью. Удары, стратегия, выносливость важны постольку поскольку; качество твоей игры зависит от чего-то более уникального, чего-то, чему сложно дать определение. Самым удивительным в 2004 году были не мои травмы, болезни и их последствия, а тот факт, что мои величайшие профессиональные успехи пришли ко мне после того, как я столкнулся с обескураживающими вызовами в своей жизни. Я думал, в этом есть ирония, сейчас же я понял, что мой успех является прямым следствием того, что мне удалось преодолеть эти препятствия.

 

Это история моих отношений с жизнью, история о том, как мне удалось пережить те мрачные дни и вернуться назад с новым пониманием и новым подходом ко всему, что я делаю на корте и за его пределами.

 

Джеймс Блейк

Фейрфилд, Коннектикут

Декабрь 2006 г.

 

I.Утверждение

Декабрь 2003

Даже если ты на правильном пути,

тебя обгонят,

если ты будешь просто стоять.

(Уилл Роджерс)

 

 

Для профессионального теннисиста декабрь –обрыв года. Соревнования в году уже закончены, и все члены Ассоциации профессионалов-теннисистов разъезжаются по всей планете, чтобы насладиться отдыхом в единственном свободном месяце, который нам предоставляет наш скупой на отдых вид спорта. Как только наступит январь, те из нас, кто не залечивает травмы, отправится в Австралию или в некоторые другие места для участия в первых турнирах Нового Года. Оттуда мы продолжим путешествовать и принимать участие в соревнованиях в течение большей части следующих одиннадцати месяцев.

 

Успех в профессиональном спорте – смешная штука. Можно сказать, что в жизни профессиональных спортсменов есть три неотвратимости: смерть, налоги и уход из спорта. В глубине ты понимаешь, что каким бы хорошим спортсменом ты ни был, все чего ты достиг – призрачно и конечно: в один момент все закончится, либо по твоему выбору, либо потому, что твое тело просто не выдержит.

 

Поэтому, отдыхая и расслабляясь на наших декабрьских каникулах, мы также должны подумать о тех «что если?», которые он несет с собой. Что если, в прошедшем году я достиг вершины своих возможностей? Что если мой провал – не провал на самом деле? Что если это начало долгого медленного процесса, который ведет к забвению? Даже лучшие игроки в мире задают себе собственные версии этих вопросов: что если это последний год, когда я был первой ракеткой? Что если тот подросток, о котором все столько шумят, лучше, чем я? Что если я получу травму в следующем году, и всему придет конец?

 

Для большинства игроков эти вопросы актуальны каждый декабрь, но я впервые задал их себе в декабре 2003 года. В 1999 г. я покинул колледж после второго курса, чтобы стать профессиональным теннисистом, но мне понадобилось несколько декабрей, чтобы понять, какой обрыв представляет из себя этот месяц. Как и большинство молодых спортсменов, я слишком много развлекался, чтобы отягощать себя такими серьезными размышлениями. Туры ATP – как путешествующая сказка, где никто не заставляет тебя взрослеть. Поэтому многие теннисисты не отличимы от юношей-переростков: когда мы не отбиваем мячи или не работаем в тренажерном зале, мы проводим время, развлекаясь – играем в покер, смотрим телек, овладеваем секретами видео-игр, постоянно висим в интернет-чатах, усовершенствуем плей-листы в своих iPod`ах и планируем очередные подколки.

 

Не поймите меня неправильно, чтобы оставаться в форме и оттачивать свое мастерство, нужно тяжело работать, и это отнимает по несколько часов каждый день. Вдобавок к этому, есть и другие обязательства – интервью, фотосессии и реклама турниров, в которых ты принимаешь участие в любую неделю года. Но если сравнить это с большинством других «работ», то жизнь во время тура – это просто мечта, и мечта в нескольких смыслах. Это реализованная мечта, поскольку большинство из нас росло, восхищаясь профессиональным спортсменами, и с трудом могло поверить в то, что мы сами станем профи. Чем выше ты забираешься, тем более сюрреалистическим становиться это ощущение. Люди узнают тебя на улице; дизайнеры закидывают тебя модными шмотками в надежде, что репортеры упомянут об этом в своих материалах; толпы детей выстраиваются возле твоего тренировочного корта, чтобы ты поставил свой автограф на теннисном мяче, ракетке, кепке или даже на теле, если ничего другого нет под рукой; и ты проводишь невероятно много времени в самолетах, буквально витая в облаках.

 

Я думаю, что этот опыт был для меня в некотором отношении более удивительным, чем для большинства моих коллег, поскольку я никогда не планировал зарабатывать себе на жизнь профессиональным спортом. Если у большинства спортсменов-подростков родители, образно говоря, «спортсмены», то мои родители превыше всего ценили образование и рассматривали его как задание всей жизни, а не как способ занять себя чем-то до исполнения 21 года. Ежедневно они демонстрировали эту свою приверженность образованию на своем примере. Моя мать, Бетти, ненасытный читатель и немножко писатель, а мой отец, Том, продолжал совершенствовать свои навыки общения, много читая и посещая уроки обогащения речи, даже когда ему было за 50.

 

Раньше мои родители сталкивались с немалыми социальными проблемами как расово-смешанная пара. Мой отец был черным, а мать белой, и не всегда им приходилось легко в обществе. Однажды вечером, когда мои родители еще только встречались, они ужинали в ресторане, и мой отец поймал на себе пристальный взгляд другого мужчины. «У меня тоже хорошие зубы», – сказал отец, широко осклабившись на того мужчину. Это была личная шутка между ним и мамой, напоминание о тех днях, когда плантаторы, покупая рабов, просили тех показывать свои зубы. Мужчина, наверное, не понял, но мама все равно грустно смеется, вспоминая эту историю.

 

Несмотря на подобные инциденты, родители всегда твердо верили в достоинство человека, и они передали эту веру мне и моему старшему брату Томасу младшему. Когда я был еще молодым игроком, один мальчик сказал мне, что жалеет меня из-за моего происхождения, ведь, по его словам, меня будут ненавидеть и белые, и черные. Я сказал маме об этом, и она ответила, что не видит причин, почему бы меня не могли любить оба сообщества, о чем я даже не мог подумать, пока она не сказала об этом. И к счастью, ее предсказание стало правдой.

 

Такой оптимизм был заразителен, и постоянная поддержка родителей помогала мне выносить тупые и невежественные шутки некоторых людей. Хотя мое смешанное происхождение может показаться историей, сотканной из неприятностей, но настоящие неприятности никогда не случались в моей жизни, поскольку я никогда не позволял им влиять на свое мировоззрение. Склонность моих родителей к настоящей жизни по любви и ожидание только лучшего от жизни определили мой взгляд на мир, помогая мне сохранить веру в изначальную доброту людей и удерживая меня от соскальзывания в темноту, которая иногда омрачает радость жизни.

 

Оптимизм моих родителей также перенесся на теннис – спорт, который они оба любили. Они были отличными клубными игроками, и когда мы были подростками, Томас и я также преуспели в этой игре, предпочитая играть за местную школу в Фейрфилде, штат Коннектикут. Но теннис, как и любой другой вид спорта, в которые мы играли в детстве, был только частью нашей жизни, а не тем, что определяло наши жизни. На самом деле, Томас мечтал не об ATP, а о Гарвардском университете; этой цели он достиг, и это в свою очередь повлияло на меня. В 1997 году, когда я отправился в Кембридж, я серьезно намеревался возвращаться туда в следующие три сентября, чтобы, в конце концов, меня, улыбающегося и одетого в мантию и шляпу, запечатлели на выпускном фото весной 2001 года.

 

Но что-то удивительное случилось на втором курсе обучения, и это застало меня врасплох: я стал лучшим игроком в стране среди студентов колледжей. Этот факт было сложно игнорировать, и он заставил меня и людей вокруг задуматься над тем, что, может быть, мне стоило бы податься в профессионалы. Хотя я пытался не зацикливаться на этой идее, но мне было сложно не думать об этом вопросе, да и искушение было слишком велико. Несмотря на свое желание получить степень Гарварда, я решил, что не могу не использовать шанс стать профессиональным теннисистом.

 

Когда я впервые покинул колледж, самым важным было ковать железо пока горячо, чтобы оценить свои возможности как игрока, пока еще было не поздно. Ведь всегда была возможность вернуться в Гарвард (на самом деле, я обещал маме, что сделаю это) и вероятность этого была, по крайней мере, не меньшей, чем вероятность того, что я останусь в профессиональном теннисе на неопределенный долгий срок. И поэтому в течение нескольких лет я наслаждался – путешествовал по миру, играл перед преданными болельщиками, неплохо зарабатывал и все это в постоянной гонке за солнцем по всей планете, чтобы играть там, где было лето или где, по крайней мере, было жарко.

 

Будучи там, где я был, было несложно относиться скромно к своей карьере. После борьбы в течение первых двух лет к концу 2001 года я стал 73-м номером в мире согласно компьютерному рейтингу, а к концу 2002 года, пробился уже на 28-е место. Про такой успех я не мог даже мечтать и впервые я начал верить, что я действительно достоин быть в той же лиге, что и ребята, которые начали восхождение к славе в том возрасте, когда научились ходить и держать в руках ракетку.

 

Сразу после таланта, здоровья и хорошей физической формы, уверенность в себе – самая главная черта, какой только может обладать теннисист. Это ключевая, хоть и незаметная, составляющая игры. Это то, что вселяет в тебя уверенность, что поданный мяч приземлиться на корт именно там, где ты хочешь. Это то, что дает тебя упорство во время тяжелого розыгрыша – ты терпеливо отрабатываешь его, пока не представится возможность нанести победный удар. Это то, что постоянно поддерживает твою уверенность в том, что ты достоин быть там, где ты есть.

 

Но только очень немногие люди рождаются с запасом уверенности в себе на всю жизнь; для большинства из нас уверенность подобна волнам – она то отливает, то прибывает. Попросту говоря, если ты выигрываешь, твоя уверенность в себе крепнет, если проигрываешь – она исчезает. Выстраданные победы укрепляют ее немного быстрее, как и триумфы над топ-игроками. Аналогично, необъяснимые поражения или ситуации, когда ты уступаешь неизвестным и не титулованным игрокам, могут отправить твою уверенность в своих силах в свободное падение.

 

Декабрьские каникулы часто демонстрируют эти колебания в уверенности профессиональных теннисистов, и если в декабре 2002 года моя уверенность в себе и моя позиция в рейтинге были как никогда высокими, то в конце сезона 2003 года они шли ко дну как камень. То был тяжелый год, год в котором я проиграл много матчей, которые мог и должен был выигрывать, часто более из-за душевных сомнений, чем из-за того, что происходило на корте. Я заканчивал сезон в середине четвертой десятки рейтинга, и это было мое первое падение в рейтинге с тех пор, как я стал профи.

 

Честно говоря, входить в число 30 или 40 лучших игроков мира совсем не стыдно, если только ты не способен на большее, а я знал, что способен на большее. Мысленно я возвращался к тем многообещающим моментам последних двух лет, и в конце 2003 года эти моменты постоянно изводили меня. Я часто думал о турнире Легг Мейсон Теннис Классик в Вашингтоне, который я выиграл годом ранее, в августе 2002 года, но я не сосредотачивался на финале. Вместо этого, я думал о своем полуфинальном матче, в котором я противостоял одному из своих кумиров – Андре Агасси, который как раз легендарно возвратился в большой теннис, став шестой ракеткой мира по итогам года.

 

Атмосфера была наэлектризована; перед своим уходом из тенниса ничто так не заводило стадионы американских теннисных болельщиков в августе, как зрелище Агасси, разыгрывающего свою подачу. Я чувствовал предвкушение матча в воздухе коридора, ведущего к центральном корту, а когда объявили его имя –«Леди и джентльмены, Андре Агасси!», – стадион пришел в неистовство.

 

Толпа довольно тепло встретила и меня. С того времени, как я стал профи, я всегда любил моменты, когда объявляют твое имя, ты выходишь на корт и приветствуешь болельщиков. Теннис – индивидуальный вид спорта, поэтому достигнув определенного уровня, ты должен еще и развлекать фанатов. Для меня эти моменты общения с болельщиками перед тем, как выйти на корт и сосредоточиться на сопернике, всегда имели особенное значение.

 

В том конкретном случае, однако, этот момент был чересчур волнительным. Я подошел слишком близко к моменту, когда мог остаться в университете, и вот я вышел на корт, чтобы играть против одной из икон этого спорта. Когда мы начали разминку – в теннисе есть джентльменская традиция подготовки своего соперника посредством обмена ударами, ударами с лета и высоких подач – я чувствовал себя раздвоенной личностью. Одна сторона меня была на седьмом небе от счастья, другая же была крепко связана с телом и четко ощущала волнительную нервозность в животе.

 

Каким-то образом мне удалось собраться и вскоре я уже переживал те моменты, о которых так мечтают все спортсмены – когда все идет как по маслу и ты знаешь, что не можешь допустить ошибку. Большая часть матча не была ничем примечательна, такое часто бывает в лучших играх, но в целом все было хорошо. Я наносил удары справа в левый и правый углы, безудержно носясь по корту. Я был терпелив и силен, когда это было необходимо. В конце концов, я взял три брейка в двух сетах и одержал победу 6-3, 6-4 всего за один час и одну минуту.

 

Это было большое событие в моей жизни. Когда я достиг полуфинальной стадии, группа моих друзей из Коннектикута приехала в Вашингтон на матч, а потом осталась и на финал, в котором я одержал победу над Парадорном Сричапаном из Таиланда.

 

Твоя первая победа на турнире – это веха, знак того, что ты достиг уровня, что ты можешь быть тем, кто последним остается на корте в воскресный вечер. Когда ты одержал эту первую победу, кто знает, как много еще последует за ней? Как оказалось, ни одна.

 

Хотя это и было источником разочарования в конце 2003 года, не только тот факт, что я выиграл только один турнир, угнетал меня. Постоянно, я прокручивал в памяти два ободряющих поражения. Одно из них случилось, когда я играл против австралийца Патрика Рафтера на турнире серии мастерс в Цинциннати в августе 2001 года. Я проиграл Рафтеру в упорной борьбе первый сет со счетом 7-9, уступив на брейке, только для того, чтобы отдать ему легкую победу 6-2 во втором сете. Во время и после розыгрыша матч-пойнта, я остро переживал разочарование от поражения, зная, что оно нанесет сильный удар по моей только что окрепшей уверенности в себе.

 

Рафтер был одним из самых популярных и симпатичных парней в туре, и после матча, пожимая мне руку возле сетки, он близко наклонился ко мне так, что я видел капли пота, стекающие по его измазанному цинковыми белилами лицу: «Ты мог обыграть меня сегодня», – сказал он, ошарашив меня, – «но я чувствовал, что ты не верил в себя». Он выдержал паузу и продолжил: «А сейчас ты веришь?»

 

Это было замечательное утверждение, хотя бы по той причине, что он заметил во мне то, в чем я не сознавался сам себе: я действительно не верил, что принадлежу к числу лучших игроков мира. Я не чувствовал, что заслуживаю победы. Но когда ты подходишь так близко к тому, чтобы выиграть сет у одного из лучших игроков, а потом проигрываешь, вера в себя улетучивается, и как раз это случилось со мной в тот день.

 

Несколько недель спустя я пробился во второй раунд US Open, в котором встретился с Ллейтоном Хьюиттом, третьим номером в рейтинге. Матч продолжался пять сетов, и в конце концов жара и моя не доведенная до пика физическая форма подвели меня, я выдохся, меня тошнило прямо на корте, а мышцы сводило судорогами. Это было неприятное зрелище. Еще менее приятным было то, что наиболее запоминающимся моментом матча было не мое выступление, а вспышка гнева Ллейтона, когда он обвинил лайнсмена в подсуживании мне на том основании, что у нас был одинаковый цвет кожи. «Посмотри на него, дружище», – я до сих пор помню его обращение к судье. «Посмотри на него (указывает на меня), а потом посмотри не него (указывает на лайнсмена), и скажи мне, в чем сходство».

 

Его тирада стала объектом внимания прессы, впервые сделав меня героем публикаций, но я обдумывал этот матч не из-за того происшествия. Матч запомнился мне благодаря словам, сказанным после моим тренером Брайаном Баркером, скромным и вежливым человеком, моим наставником в теннисе с одиннадцати лет. Стоя в холле нашего отеля на Манхеттене (это был первый спокойный момент после окончания матча, поскольку до этого каждая минута была занята общением с прессой и общим возбуждением, последовавшим после скандального высказывания Ллейтона), Брайан посмотрел прямо мне в глаза и сказал без драматизма или сарказма: «Мне все равно, что ты проиграл. Если будешь играть так, как сегодня, ты будешь выигрывать, много выигрывать».

 

О, эти обещания. Эти поощрения. Эта вера в меня.

 

И все же, если оценивать 2003 год, то нельзя было избежать ощущения того, что я пропустил слишком много знаков, указывающих на успех, в том скоротечном году. У меня в горле застрял комок разочарований этого года, о них я думал ночами так же, как я обдумывал приятные моменты 2001-2002 годов.

 

Я вспоминал, например, четверть-финал турнира в Индиан Уеллс (Калифорния) в марте 2003 года, в котором я проиграл последний сет 6-0 Густаво «Гуге» Куэртену, и то, как ошеломленно стоял на корте, пытаясь понять, что же произошло. Я одержал победу на Карлосом Мойей, на тот момент пятым номером в рейтинге, в предыдущем раунде, и хотя Куэртен, высокий добродушный бразилец, имел на своем счету уже три титула Открытого чемпионата Франции, он все же не был так хорош на харде, как на грунтовых кортах.В добавок к этому, он был только на одну ступень выше меня в рейтинге: я был на двадцать пятой позиции, а он – на двадцать четвертой. Другими словами, на бумаге мои шансы на победу были такими же высокими, как у него.

 

Еще более разочаровывало меня в том матче то, что я выиграл первый сет, но после поражения во втором сете, когда Куэртен сравнял счет в матче, я не ощущал, что в матче ничья. В моем представлении соперник выигрывал, и, как это часто случалось со мной в те дни, я разозлился на себя за это.

 

Тот матч был типичным для меня в 2003 г.: попросту говоря, мой дух, мой характер не были готовы к победам. В теннисе, особенно мужском, чрезвычайно важно держать свою подачу. Подача – это удар, над которым у тебя больше всего контроля, и поскольку с нее начинается каждый розыгрыш, то подающий имеет подавляющее преимущество и, по идее, должен выигрывать очко. Если ты проигрываешь на своей подаче, тебе сделали «брейк» (буквально «сломали»), и пока ты не сделаешь брейк на чужой подаче и не выровняешь ситуацию, выиграть сет невозможно. Одна из самых многозначительных черт твоего характера на корте – это, то сможешь ли ты переломить игру и сделать брейк, потому что тебе нужно добиться успеха несмотря на то, что твоя уверенность в себе низка, а уверенность соперника, наоборот, на высоте.

 

К концу 2003 года стало ясно, что мне не хватает характера на корте. Когда на моей подаче делали брейк, я не мог соответствующим образом перестроиться. Я не рыл землю и не рвал жилы, чтобы отыграться, и матч с Гугой стал тому прекрасным примером. Когда он начал одерживать верх надо мной, начиная с его брейка на моей подаче во втором сете, я начал давить на него, слишком рисковал в ударах и стал нетерпеливым. Следующее, что я помню – это то, что все уже было кончено. Последний сет для меня весь в тумане, как и победа над Агасси, только вот запомнились мне не победные удары, а те не вынужденные ошибки и упущенные возможности, которые слились в моей памяти в один адский кинофильм.

 

Были другие турниры; семь из них закончились для меня очень быстро – я приезжал куда-то, проигрывал в первом же раунде, собирал вещи и покидал город, и это, конечно, не лучший способ проводить время и тратить деньги. В других матчах того года, я бывал просто сметен соперниками, некоторые из них находились в рейтинге намного ниже меня. Сейчас, задним числом, я понимаю, что не принимал их всерьез, а ведь вера в рейтинги – это самоубийство в теннисе. Ты не выигрываешь матчи потому, что ты номер такой-то; ты становишься номером таким-то потому, то выигрываешь матчи. Тогда, в 2003 году, я знал это, но я это знание еще не закрепилось на уровне подсознания, пока я наконец-то не убедился на своем горьком опыте в правоте этой истины.

 

На тот момент у меня уже была определенная репутация: множество болельщиков, передачи обо мне, публикации в прессе. Журналисты видели во мне талант, но преобладало мнение, что я не умею побеждать любой ценой. Высказывались мнения, что если удача отворачивается от меня, то я скорей начну волочиться по корту, чем буду терпеливо решать проблемы, возникшие на корте. Еще хуже было то, что я не держал в себе свое разочарование: я ходил по корту, качая головой и хмурясь. Для многих наблюдателей это было свидетельством того, что я склонен безропотно отдавать победу, если игра развивалась не по моему сценарию. Такая оценка очень раздражала меня, поскольку, в конце концов, я просто очень сильно хотел побеждать. В глубине я всегда чувствовал, что способен на отличный теннис, но мне не удавалось показать хорошую игру, я был этим почти озадачен. Я пытался сделать что-нибудь выдающееся, чтоб все изменить, но почти неизбежно делал только еще хуже. Но несмотря на расхожее мнение, я всегда старался побеждать, и то, что люди ставят под сомнение мою волю и желание, оставляло горький осадок в моей душе.

 

В конце концов, то, что я думал или чувствовал, не имело на самом деле никакого значения. Моя ситуация была такой, какой она была. То был конец 2003 года: мне не удалось завоевать второй трофей, мой рейтинг двигался в неправильном направление, а сожалений и разочарований накопилось на целую жизнь. В тот год, когда я летел домой на Рождество, я впервые услышал грохотанье моих личных «что если».

 

Поскольку я оптимист, мои «что если» были позитивными: что если, думал я, мне удастся вывести свою игру на новый уровень? Что если я перестану проигрывать парням, которых должен обыгрывать? Что если я не буду раскисать, если игра идет не по-моему сценарию?

 

Мои «что если» всегда касались качества моей игры, а не того, смогу ли я достигнуть статуса суперзвезды. Лично я не боялся забвения. Как и большинство людей, я пришел из ниоткуда, мне было там довольно неплохо, и не слишком заморачивался на счет будущего.

 

Нет, моей личной пропастью были не перспективы поражений, или выпадение из первой сотни, или игры на второстепенных кортах. Нет. Играть хуже, чем я мог – вот самое страшное для меня. Это идея победы над собой. Это ужас от того, что я живу, не раскрыв полностью свой потенциал.

 

В декабре 2003 года, мои родители все еще жили в доме, где я вырос – скромном, но уютном двухэтажном домике в районе Стратфилд города Фейрфилд, штат Коннектикут, неподалеку от линии, отделяющей его от Бриджпорта.

 

Тогда, да и сейчас впрочем, я проводил немало свободного от турниров времени в Тампе, штат Флорида, где у меня есть дом. Чтобы поддерживать себя в форме, я тренировался в теннисном центре Седлбрук, работая по шесть дней в неделю со спарринг-партнерами или же с другими профи, живущими неподалеку такими, как мой старый соперник еще с колледжа Джеф Моррисон или мой лучший друг во время турниров Марди Фиш. Хотя по многим прагматическим причинам я жил в Тампе, моим домом все равно оставался Фейрфилд, где моя семья жила с тех пор, как мне исполнилось 6 лет. И в 2003 году я купил жилье неподалеку от центра города, чтобы он навсегда остался моим домом.

 

С тех пор, как я ушел из колледжа в 1997 году, я всегда приезжал в Фейрфилд на Рождество. Это типичный американский городок: в нем есть вокзал и главная улица (Бостон Пост Роуд), а весной и летом на перекрестках и фонарных столбах развешаны объявления и вывески, сообщающие о проведении музыкальных фестивалей и других событиях. Во время зимних каникул в городе царит атмосфера веселья. Фейрфилд – не самый маленький городок – местные магазины такие, как «FairfieldClothier», соседствуют в нем с филиалами общенациональных сетей таких, как «BananaRepublic». Но у города есть своей шарм: старинные фонари, раскиданные по Бостон Пост Роуд, или бронзовая статус Марка Твена, который читает «Гекельберри Финна», сидя на скамье возле одного из магазинов, или то, что его население достаточно невелико, чтоб ты мог случайно встретить знакомого на улице.

 

Декабрь всегда был особенно дорог для меня, поскольку кроме Рождества и Нового Года, на него выпадают мой день рождения (28 декабря) и день рождения моего брата (29 декабря). Такое совпадение праздничных дней было как нельзя кстати, поскольку многие мои школьные друзья и партнеры по юниорским турнирам до сих пор живут и работают в тех местах. Благодаря праздникам я всегда проводил несколько недель в активном общении, для меня это шанс восстановить связи с людьми и местами, которые так много значили для меня с детства.

 

Но в 2003 году была другая причина, сделавшая праздники более ценными, чем обычно. В июне того года, мой брат, ставший профессиональным теннисистом приблизительно в то же время, что и я, были в Англии, принимая участие в Уимблдоне. Мы всегда чувствовали себя там как дома, поскольку наша мама родилась в Британии, и в последние два года родители приезжали на турнир. Однако на этот раз мама приехала одна, планируя наведать родственников после окончания турнира.

 

Я проиграл во втором раунде, и позже в тот же день мама отвела меня и Томаса в сторону и поделилась потенциально очень мрачными новостями: наш отец остался дома из-за того, что, по его словами, ему должны были сделать простую операцию по удалению грыжи. Но мама не могла связаться с ним ни по телефону, ни по электронной почте, и она начала переживать, что с ним на самом деле случилось что-то более серьезное.

 

Мы знали, что она имеет в виду. Мой отец был человеком сильной воли, превыше всего ценившим независимость, и если бы он был болен, то он бы повел себя так, как вел себя всю жизнь – с решительной самодостаточностью. Тем более, что накануне Уимблдона и запланированного отпуска мамы он не мог позволить себе отвлекать меня и моего брата от игры на турнире или маму от ее ежегодной поездки домой.

 

Она сразу вернулась в Штаты, и когда мне наконец удалось дозвониться до нее, было уже за полночь. Я сразу мог сказать, что случилось что-то плохое, потому что мама была очень расстроена, хоть и пыталась это скрыть. Вскоре я понял, почему, а она подтвердила наши самые страшные опасения: у отца диагностировали рак желудка, ему сделали гастроэктомию (причудливый способ сказать, что ему удалили желудок), и он лежит в больнице. Приблизительно через день я с братом приехал туда; мы были потрясены видом отца, которого мама по привычке называла своим «железным человеком». Он был подключен к всевозможным зловещим машинам, насосам и мониторам; вокруг раздавался странный шум, люди вынимали ленты из таинственного оборудования. После того, как мы побыли там немного, доктор отвела нас в сторону и рассказала нам о состоянии отца. Мы были воодушевлены, когда доктор сказала нам, что отца будут лечить новыми экспериментальными лекарствами, которые дают небольшой позитивный эффект на людей африканского и азиатского происхождения. Однако потом она вновь разбила наши ожидания, сказав с оптимизмом, что отец может прожить еще два года. Тогда впервые мы поняли, насколько критично состояние отца.

 

Мать повернулась к отцу и сказал всем нам: «Мы победим болезнь».

 

Наша семья очень крепка, всех нас связывают близкие отношения, но они не основаны на словах – у нас есть то, что можно назвать эмпатией, почти телепатическими отношениями – мы ощущали чувства и потребности друг друга интуитивно, но редко обсуждали их. Поэтому о болезни отца в то Рождество мы говорили немного. Он держался отлично, и мы все старались наслаждаться праздником как обычно, хотя в глубине души мы все знали, что может быть это последнее Рождество, которое мы проводим вместе, последнее перед тем, как наша семья навсегда станет неполной.

 

В присутствии отца я всегда чувствовал себя в безопасности, и каким то образом ему удавалось сохранить эту ауру даже несмотря на то, что он стал усыхать – медленно и постепенно, как это бывает с больными раком. В тот декабрь он все еще либо ходил на работу, либо работал дома каждый день за исключением тех все более частых дней, когда ему приходилось ездить в раковый цент Memorial Sloan-Kettering в Нью-Йорке для прохождения тестов и процедур. Он очень гордился тем, что продолжал заниматься спортом: я был с ним, когда доктор, выходя из палаты, остановился и напомнил отцу, чтоб тот ограничил свои тренировки. Как только дверь закрылась, отец повернулся ко мне и сказал: «Вчера я сделал больше, чем он сказал».

 

Хотя и мама, и брат повлияли на становление моей личности, именно отец, более чем кто-либо иной, на своем примере показывал, что нужно всегда делать все от тебя зависящее. «Ты не можешь контролировать уровень своей талантливости», – говорил он мне твердым и ободряющим голосом, когда я был маленьким, – «но ты можешь контролировать уровень своих усилий».

 

В тот декабрь по очевидным причинам я много думал об этих словах, о состоянии отца и о наступающем годе. Я думал о том, как здорово было бы раскрыть весь свой потенциал пока он еще жив и может увидеть это, сплавить свой талант и свои усилия и создать что-то, что он, даже несмотря на свой постоянно расширяющийся словарный запас, не смог бы описать словами.

 

Незадолго до того, как я вернулся домой на Рождество, я был в Европе, принимая участие в турнирах на крытых кортах, характерных для конца сезона. Размышляя о том, как я провел сезон, я обыгрывал в голове идею сделать что-то символическое, чтобы подвести черту и показать всему теннисному миру, моим соперникам и себе самому, что я начинаю новый этап в своей карьере.

 

Я начал думать о том, чтобы постричься налысо.

 

Это серьезное решение для любого двадцатитрехлетнего парня, но в моем случае оно было особенно важным, поскольку многие болельщики знали меня именно благодаря моей прическе. Я был всегда заметен на турнирах ATP, не только потому, что я был одним из немногих теннисистов-афроамериканцев, но и благодаря моим дредлокам, торчащим в разные стороны в стиле Медузы Горгоны. Эту прическу я носил в той либо иной форме со времен колледжа, и меня всегда легко было заметить на кортах, даже с большего расстояния.

 

Хотя мне и нравилось иметь такую отличительную черту, я все же переживал, что эта черта может затмить мою игру. Я хотел, чтобы обо мне знали по моей игре, а не по моей внешности. В детстве я был фанатом баскетбольного идола Майкла Джордана, чьи завораживающие, неземные выступления делали его, по моему мнению, лучшим спортсменом всех времен. Однажды я слышал, как Джордан сказал, что в своем воображении он играл для одного человека на трибунах, который никогда не видел его игру до этого, и как он хотел, чтоб этот человек увидел то, что никогда не смог бы забыть. Легенда бейсбола Джон Димаджио тоже однажды сказал, что «всегда есть ребенок, который видит меня в первый или в последний раз. Я благодарен им за свою игру».

 

Это всегда казалось мне идеалом, к которому нужно стремиться спортсмену, но я должен был быть честен с собой: многие болельщики, видевшие меня в 2003 году, наверняка запомнили меня в первую очередь как парня с сумасшедшей прической.

 

Мне больше не хотелось, чтоб меня знали только по этой причине. Я хотел, чтоб меня знали благодаря моей игре. И я подумал, что побриться налысо – это настоящий способ сказать себе: «Соберись или заткнись!».

 

Когда я приехал в Фейрфилд на Рождество, я не мог отделаться от мысли, что в моей жизни необходимы перемены, и мои волосы были только началом. Я обнаружил, что живу двойной жизнью. Я проводил многие часы, тусуясь с друзьями или общаясь с родителями, делал вид, что у меня все отлично, что я все тот же старый Джеймс. Но когда я ездил по городу, мысли о самоусовершенствовании не покидали меня. По утрам я встречался с моим тренером, Брайаном, на крытых кортах теннисного клуба Трамбулл в близлежащем городке, где вырос Брайан (также оказалось, что моя мама работала неполный день в этом клубе). Каждое утро, приехав в клуб, я не мог дождаться начала тренировки. Все упражнения я выполнял в режиме повышенной интенсивности – подачи, удары снизу и все остальное. Я не только бил по мячу, я еще и разбивал все сожаления и разочарования, расчищая себе дорогу в Новый Год.

 

То же происходило и в тренажерном зале: я занимался на велотренажере дольше обычного, доводя себя до полного изнеможения, и делал по одному дополнительному подходу в каждом силовом упражнении. Тренировки могут быть монотонными для профессионального спортсмена так же, как и для любого другого человека, но в тот декабрь мне ни на секунду не стало скучно. Каждый момент тренировки я был сосредоточен на цели.

 

Я довольно сдержанный и замкнутый человек: большую часть своей жизни я следовал примеру своего отца и старался не отягощать других своими проблемами. Я редко делюсь с кем-либо своими переживаниями и никогда по-настоящему не делал этого. Но в конце 2003 года я обратился к двум людям за советом. Одним был Брайан; с тех пор, как мы начали работать вместе, он привил мне философию самосовершенствования, как единственную долгосрочную цель, которую стоит преследовать в жизни. Мысль Брайана состояла в том, что если ты ставишь перед собой конкретные цели – победу в турнире Большого шлема, например, или первое место в рейтинге – и не достигаешь этих целей, то ты будешь разочарован даже хорошими результатами, например, выходом в полуфинал турнира Большого шлема или, скажем, пятой строкой в рейтинге. В то время я вобрал в себя эту философию и действительно серьезно воспринял ее. В своей карьере я решил не ставить себе конкретных целей и вместо того, чтобы думать о своем рейтинге, конкретном сопернике или даже общей картине своей карьеры, сконцентрироваться на том, чтобы играть лучше. Если бы мне это удалось, остальное пришло бы само по себе. Проблема 2003 года как раз и состояла в том, что я не становился лучше, наоборот, моя игра ухудшалась.

 

Хотя Брайан всецело поддержал мое желание вывести свою игру на новый уровень, он отбросил мою идею смены прически. Мне кажется, он думал, что я просто дурачусь, и не воспринимал тогда всерьез идею радикальной смены моего внешнего вида.

 

Вторым человеком, к которому я обратился, был мой агент Карлос Флеминг, бывший профессиональный теннисист, в то время работающий в штаб-квартире International Management Groupв Кливленде, штат Огайо. Карлос был моим агентом с самого начала моей профессиональной карьеры, и за эти четыре года он всегда видел мою прическу в неизменном виде. Когда я разговаривал с ним о своих идеях, у меня не было никаких иллюзий по поводу своей внешнего вида. Я знал, что моя внешность, равно как и моя игра, были тем, что «продавало» его агентство, а моя прическа была важной частью имиджа. Хотя Карлос видел мою игру, мне как-то сказали, что именно спортивная секция газеты USA Today с огромной фотографией меня и брата, который тогда еще учился в Гарварде, окончательно убедила агентство подписать меня.

 

«Я подумываю о том, чтоб побриться налысо», – сказал я ему.

 

Его ответ был твердым. По его мнению, это была плохая идея. Он как раз вел переговоры о продолжении контракта с Nike и рассматривал предложения от других потенциальных спонсоров. Кроме моего продвижения в мире тенниса, IMGподписало меня еще и в модельное подразделение (это была их идея, не моя), поэтому мои волосы приносили деньги сами по себе.

 

Я обсудил еще кое-какие мысли с Брайаном и Карлосом. Хотя мы решили не ставить перед собой конкретные цели, я очень хотел доказать, что американец, которого зовут не Курье и не Агасси, способен достигнуть успеха на грунтовых кортах Европы, обычно неприступных для большинства американских игроков, даже таких легенд, как Макинрой и Сампрас. Еще я хотел пробиться в состав Олимпийской сборной США, которая летом 2004 г. должна была выступать в Греции.

 

Я поделился идеей сбрить волосы еще кое с кем, остальным же даже не давал намеков на то, о чем я думаю. Мой брат, который носил похожую прическу, был «против» в основном потому, что знал, как много времени уйдет на то, чтобы снова отрастить волосы, если я передумаю. С другой стороны, Лаура Спозато, одна из моих лучших подруг со времен школы, была «за», как и две другие наши подруги, Сара и Карали.

 

В Рождественский день вся моя семья собралась в моем доме, чтобы как обычно обменяться подарками. Мой отец, заметив, что я ношу уже практически рассыпавшийся «браслет дружбы», сплетенный из ниток одним из моих страстных болельщиков, вручил мне весьма необычную шкатулку.

 

Я открыл шкатулку, внутри нее лежал простой золотой браслет. Отец объяснил: «Мы с мамой подумали, что будет здорово, если у тебя будет браслет, который не развалится со временем». Я надел браслет и, хотя я тогда и не сказал этого, решил, что никогда не сниму его. Если браслет вечен, то и носить я его буду вечно.

 

На следующий день я взял из дома родителей электронную машинку для стрижки. Я принес ее домой и положил ее в шкаф, приблизив таким образом все еще окончательно не принятое решение.

 

Через два дня я, мои друзья и моя семья собрались вместе, чтобы отпраздновать мой День рождения в японском ресторане «Сакура» в Вестпорте. Было очень весело, все мы от души насмеялись, припоминая смешные истории школьных времен, но в глубине души, я не мог не думать о грядущем теннисном сезоне. Меня распирало. Я пребывал в отличной физической форме, моя уверенность в себе была сильной, я и не мог дождаться отлета в Австралию, где уже 3 января, всего через шесть дней, начинался мой первый турнир.

 

Время для принятия решения относительно прически истекало, но во время ужина ко мне пришло вдохновение. Мой старый друг Молли Генри и ее муж Джастин собирали деньги для городской баскетбольной команды девочек, и я думал о том, как бы им помочь. Мне пришла в голову идея, что сбрив волосы, я смогу выставить на аукцион дреды вместе еще с какими-нибудь вещами и раскрутить историю благодаря интервью в Австралии, где, несомненно, СМИ будут расспрашивать меня о новой внешности.

 

Этого хватило, чтобы отважиться. У меня было множество причин, чтоб сбрить волосы, и не было причин не делать этого, по крайней мере, в тот момент мне так казалось. В доме я заявил Лауре и Карали: «Я сделаю это. Я сбрею свои волосы». Я взял машинку, опустился в ванную на нижнем этаже, и начал брить голову. Я чувствовал, как дреды падают, я ловил их и складывал в полиэтиленовый кулек. Когда я уже заканчивал, вошли Лаура и Карали.

 

«О, Боже!», – сказала Карали, – «ты выглядишь намного моложе».

 

Они помогли мне выбрить труднодоступные места на голове, потом посадили меня в приемной и пару раз сфотографировали. Я чувствовал возбуждение, какое бывает, когда делаешь что-то спонтанно, когда переворачиваешь все вокруг с ног на голову, к лучшему или к худшему. Я чувствовал головокружение и позвонил на квартиру Карлоса в Кливленде.

 

«Я сделал это»,- умышленно туманно сказал я, по-детски оттягивая важный момент.

«Сделал что?»

«Я обрил голову».

Долгая пауза.

«Я перезвоню тебе», – сказал он серьезно и повесил трубку.

 

Он не звонил до следующего дня. У него были свои размышления по этому поводу, и позже он сказал журналисту, что в момент, когда я сбрил волосы, я потерял около миллиона долларов. Это большие деньги; больше, чем я, по моему мнению, когда-либо мог заработать теннисом, не говоря уже о спонсорских контрактах. Но тогда у меня были другие приоритеты.

 

Я стоял в начале действительно чего-то нового, и то, что являлось моему взору, захватывало меня. Я не тратил время на размышления о контрактах и рекламе, вместо этого все, о чем я мог думать, была моя игра, поездка в Австралию и желание показать всему теннисному миру, что с сего дня я буду совсем другим игроком.

 

Поскольку отец был болен, покидать Фейрфилд было тяжелей, чем обычно, но я все равно должен было это сделать. Мы оба знали, мне предстоит сделать большой шаг вперед, и хотя он очень любил, когда я был рядом, ничего, даже болезнь отца, не могло помешать мне взять контроль над моим будущим в свои руки. Когда я собирал сумки перед отлетом в Австралию, я начал представлять себя в игре. Я не мог дождаться, чтобы вернуться на корты. Следующий год должен был стать лучшим в моей карьере. Я чувствовал это.

 

 

II. Могло быть хуже; мог идти дождь

Январь-май 2004

Жизнь – это просто то,

что происходит с тобой, пока

ты занят составлением планов.

Джон Леннон, «BeautifulBoy»

 

Во время долгого перелета в Австралию, потерялся мой багаж, но я был настроен слишком оптимистично, чтобы воспринять эту неприятность как плохое предзнаменование.

 

Всякий раз, когда выдавалась свободная минута, я представлял себе новый сезон, начинающийся с австралийского периода, кульминацией которого выступает Открытый чемпионат Австралии. Остаток сезона в значительной мере определяется тремя другими турнирами Большего шлема: Открытым чемпионатом Франции в Париже весной; Уимблдоном, что на окраине Лондона, ранним летом, и Открытым чемпионатом США в конце лета в Нью-Йорке. На каждом из этих турниров свое покрытие и каждый из них бросает спортсменам свои вызовы; я с нетерпением хотел проверить себя на каждом из них, как и на других выступлениях.

 

Я был в хорошем настроении и сосредоточен, но я не хотел, чтобы мое обостренное чувство цели противоречило моей новой прикольной внешности. Не видясь с другими игроками с ноября, я проходил мимо них в раздевалках или просто налетал на них, дожидаясь, пока они узнают меня (часто на это уходило на удивление много времени).

 

Самой забавной была реакция Тони Годсика, одного из коллег Карлоса по IMG: он вообще не узнал меня. Прикол ситуации состоял в том, что моя мама очень тяжело запоминает имена и лица людей, в частности, она всегда забывала имя Тони, хотя и виделась с ним бессчетное количество раз. Я всегда укорял маму за это, поэтому было довольно забавно, когда Тони, увидев меня в Австралии с новой прической в холле спортивного центра, просто прошел мимо. Я сказали ему «Привет!», а он задумчиво кивнул головой, как обычно здороваются с незнакомыми людьми. Только тогда, когда мы обошли друг друга и находились уже в разных углах холла, я услышал его смех.

 

«Извини, Джеймс», – прокричал он, с опозданием узнав меня. «Просто никак не могу привыкнуть к тому, что ты побрил голову». «Все нормально, Тони. Я рад, что теперь могу потешаться над тобой, а не своей мамой».

 

В основном именно улыбками и смехом встречали мою новую прическу. И я надеялся, что на своей первой пресс-конференции в году, когда меня спросят, почему я обрил голову, я смогу привлечь внимание к благотворительной акции своих друзей.

 

Несмотря на внимание, которое привлекала моя новая прическа, было здорово наконец-то приехать в Австралию. После праздников, проведенных на северо-востоке США, Австралия, где в январе как раз середина лета и можно ходить по улице в шортах и футболке, нежась в лучах теплого солнца, очень вдохновляла. Я очень долго думал о том, как наконец выйду на ослепительно яркий теннисный корт, чтобы играть перед самыми страстными болельщиками, вместо того, чтобы вместе с тренером торчать на крытых кортах, где многие часы только наши голоса и стук мячей были единственными звуками.

 

Я полюбил Австралию еще с первого своего приезда. Люди здесь очень приветливы, рестораны мирового уровня, пляжи захватывают дух, а в Мельбурне, где проходит Открытый чемпионат Австралии, я жил в отеле с собственным казино, поэтому я всегда был всего лишь на расстоянии поездки в лифте от своего главного порока: игры в покер. Но в больше мере Австралия – это место, где начинается теннисный сезон. Это очень личный момент для каждого игрока – большинство из нас даже и не догадывается о том, как другие игроки провели каникулы. В удушающей австралийской жаре очень легко увидеть, кто тяжело работал, а кто расслаблялся в декабре, поэтому результаты, которые ты показываешь на этом турнире, отмечают тебя для болельщиков и спортивных СМИ как игрока, за которым стоит (или не стоит) следить в последующие месяцы.

По многим причинам Австралия была идеальным местом, где я мог испытать свою решительность. Кроме своей новой прически и улучшенной физической формы, я был еще уверен в том, что возвращаюсь с дополнительным преимуществом, которое даст всем знать обо мне и позволит мне обойти многих других игроков прямо со старта сезона.

 

Перед приездом в Мельбурн, я в команде с Линдсей Дэвенпорт выиграл в городе Перте Кубок Хопмана, круговой международный турнир, каждый раунд которого состоит из одиночного мужского матча, одиночного женского матча и матча смешанных пар. Мы одержали победу над некоторыми игроками высокого класса такими, как чешский ветеран Иржи Новак и россиянин Марат Сафин, один из величайших игроков современного мужского тенниса, забавный, веселый, добродушный парень, выигравший Открытый чемпионат США и способный выдавать бесподобную, прекрасную игру.

 

На волне того успеха, я поехал в Мельбурн на Открытый чемпионат Австралии. Этот турнир, как и другие три турнира Большего шлема, продолжается две недели: чтобы победить, нужно пройти через семь раундов, три последних – это четвертьфинал, полуфинал и финал. В каждом из матчей может быть сыграно максимум пять сетов, и каждый из них может стать суровым испытанием для физической формы спортсмена, если уж зайдет так далеко.

 

Турнир 2004 года не был исключением, но я сразу же доказал, что для меня сезон будет другим. Я пробился в четвертый круг турнира, где проиграл Сафину, который в том году дошел до финала. Но своим выступлением я мог гордиться и я определенно чувствовал, что добиваюсь своей цели улучшить свою игру. Я был удовлетворен своей игрой – я хорошо подавал, мне удавались удары, и я не злился на себя. И играл с той комбинацией уверенности и контролированной агрессии, которую вы увидите еще во многих матчах в дальнейшем.

 

Когда я в дороге, я после каждого своего матча всегда отсылаю своим старым и новым друзьям в Фейрфилде и других местах письмо по электронной почте. Письма всегда называются одинаково «Результаты», в них я указываю результат матча и делюсь мыслями и впечатлениями о своей игре. Эта традиция зародилась приблизительно в 2001 году, и со временем «Страничка с результатами» (как мы прозвали ее) стала настоящей хроникой моей жизни. Частенько мое сообщение становилось катализатором оживленной электронной переписки между мной и моими друзьями, в которой мы могли общаться часами.

 

В те первые недели Нового года впервые за долгое время электронные письма с моими результатами были в целом позитивными. После Австралии я вернулся в США, где мне удалось пробиться в четвертьфиналы Мужского чемпионата США на грунтовых кортах (Хьюстон, штат Техас) и двух турниров на твердом покрытии: Pacific Line Open (Индиан Уеллс, штат Калифорния) и Franklin Templeton Classic (Скоттсдейл, штат Аризона).

 

Только два разочарование омрачили для меня ту зиму. Первым было то, что капитан команды США на Кубке Дэвиса Патрик Макинрой не поставил меня в состав на матч против Австрии. Кубок Дэвиса – это международный турнир, встречи в рамках которого происходят до четырех раз в году, каждая встреча состоит из недели тренировок и трех дней матчей. Матч, на который Макинрой не поставил меня, проходил на курорте Мохеган-Сан в Коннектикуте. В те дни в Коннектикуте не проходили турниры ATP, и я очень хотел сыграть перед своими друзьями так недалеко от дома.

 

Другой проблемой было то, что мне так пока и не удалось завоевать второй трофей, но я не слишком переживал из-за этого. На каждом турнире я пробивался все дальше и дальше и почти никогда я не проигрывал с треском – безвольно отданные сеты, которые случались в 2003 году, больше не были частью моей игры. Я чувствовал, что большая победа уже не за горами.

 

В апреле я поехал за океан, чтобы принять участие в турнире в Мюнхене, перед тем как отправиться в Рим на турнир серии Мастерс (самые престижные турниры после Большего шлема). Я чувствовал себе вполне комфортно перед турниром, но мне пришлось пережить небольшую неприятность – в первом же раунде я проиграл Иржи Новаку, которого впервые обыграл в Австралии за несколько месяцев до этого. Матч не был упорным – 6-2, 3-6, 1-6, и что действительно беспокоило меня, так это то, что я провалил концовку, как и в матче с Куэртеном годом ранее. Я выиграл первый сет, потом проиграл второй. Вместо того, чтобы оставаться сосредоточенным на задаче и биться за каждое очко с терпением и умом, я ушел в себя, погрузившись в те мрачные мысли, которые иногда посещали меня, когда матч выскальзывал из моих рук.

 

В моем представлении, именно таков механизм деструктивной зависимости. Ты знаешь, что твое поведение ведет тебя к саморазрушению, но ты почти бессилен и чем больше ты пытаешься остановиться, тем трудней это сделать. Этот порочный круг может со временем стать постоянным и разрушить твою игру.

 

Другими словами, это был как раз один з тех матчей матч, которые я пытался больше никогда не играть, но тут я крупно облажался. Часом позже, я наткнулся в раздевалке на Робби Гинепри, теннисиста из штата Джорджии. Робби, один из лучших моих друзей в туре, обладает потрясающим чувством черного юмора, которое всегда застает тебя врасплох благодаря его обманчиво сонному голосу. Робби только что проиграл свой мачт на соседнем корте, и мы сидели, зализывая свои раны, когда вдруг в раздевалку вбежал представитель ATP и предложил нам встретиться с Папой Римским: они получили приглашение из Ватикана на приватную аудиенцию у Папы для некоторых игроков на следующий день. Как мы могли устоять? Мы решили не уезжать еще некоторое время.

 

Ночь прошла для меня вполне в духе традиций Джеймса Блейка: после поражения я едва мог спать. Вместо того, чтобы попытаться уснуть, я смотрел новости на CNN, пока сюжеты не начали повторяться снова и снова. Я ответил на электронные письма, обновил «Страничку с результатами» («Моя игра сегодня – полный отстой … Я совершенно забыл, как играть в теннис», – вот что я написал), и играл в покер в онлайне, пока, наконец, не свалился на постель в полусомнамбулическом состоянии и не отключился.

 

Но я нашел в поражении светлые стороны быстрей, чем обычно. Пару месяцев назад я отходил бы от поражения несколько дней, но в этот раз уже на следующее утро я чувствовал себя хорошо. Я знал, что в ближайшие недели мне предстоит выступать на турнире в Гамбурге и на Открытом чемпионате Франции в Париже, и я был вполне уверен, что сыграю хорошо.

 

После обеда мы, как и было обещано, отправились с папским эскортом в Ватикан на встречу с Папой после его мессы на открытом воздухе. А вечером я был приглашен (как будто бы мне не хватало захватывающих событий в тот день) на вечеринку, организованную самим Джордио Армани – его коллекции за 20 лет выставлялись в огромном, похожем на склад, помещении, приспособленном для приема гостей и проведения вечеринок. Среди сотен гостей, праздно гуляющих по выставке, среди мерцающих огней и гремящей музыки, были и модели, имен которых я не знал, но чьи лица были мне знакомы по обложкам журналов. Я же говорил, что жизнь во время турниров похожа на прекрасный сон.

 

В следующий день, пасмурный четверг, я тренировался вместе с Робби на открытых земляных кортах в парке за пределами турнирных кортов. К земляному покрытию, очень сложному для большинства американских игроков, нужно привыкнуть, а поскольку Открытый чемпионат Франции был не за горами, мне был дорог каждый тренировочный день. Был обычный день для меня, Брайана, Робби и его друга Джона Томпсона, игрока-тренера, который подменяет постоянного тренера Робби Франсиско Монтано в случае необходимости. Тренировочная игра отличается от настоящей во многих отношениях. Во-первых, в ней очевидно меньше давления. Во-вторых, на тренировке частенько бывает много разговоров. Сейчас тренеры запрещены в теннисе, хотя некоторые турниры и экспериментируют с этим (лично я полностью «за»), но на тренировке тренер может вмешиваться и подсказывать тебе, что нужно было сделать в предыдущем эпизоде. Брайан очень осторожный и закрытый человек, но на таких тренировках даже он вставляет свои замечания. Также во время тренировок игроки нередко добродушно болтают о том, о сем.

 

Мы часто делаем ставки на тренировочные игры, не всегда денежные. В той тренировочной игре ставкой был расстрел задницы проигравшего: поигравший становился на линию подачи на одной стороне корта спиной к сетке и нагибался так, чтобы коснуться пальцами земли, а победитель подает в задницу проигравшего, стоя на противоположной стороне корта. Конечно, эта ставка не настолько высока, как выход в следующий раунд или призовые, но это довольно хороший стимул, чтобы не проигрывать, особенно если ты играешь против таких ребят как Энди Роддик, чья подача может достигать скорости 150 миль в час.

 

Начало моросить, мы ненадолго прекратили игру, потом начали снова, когда дождь прекратился. Как знают болельщики, грунтовое покрытие уникально, поскольку после дождя на нем можно играть, не дожидаясь пока оно высохнет: в отличие от травы, которую нужно покрывать брезентом, или харда, который нужно обрабатывать щетками и вентиляторами после дождя, на грунтовом покрытие можно играть, когда оно мокрое попросту потому, что оно впитывает влагу. По крайней мере так все считают.

 

Мы возвратились на корт, и вскоре Робби уже был в шаге от победы. У него был сет-пойнт, а поскольку мы разыгрывали, возможно, последнее очко, мы двигались в сторону друг друга на корте. После обмена несколькими ударами с отскока, Робби сделал вид, что будет наносить удар слева, но в последнюю секунду он подрезал мяч и нанес укороченный удар.

 

Любой, кто знает меня, знает, что я ненавижу укороченные удары даже на тренировках. (Мои товарищи по команде на Кубке Дэвиса любят использовать такие удары во время наших тренировок до такой степени, что это уже стало чем-то вроде шутки в нашем кругу). Я понесся к сетке с протянутой перед собой ракеткой, готовясь отправить мяч на другую половину корта. Пока я бежал, мяч ударился о сетку, перекатился на мою сторону корта и отпрыгнул к боковой линии. Я начал скользить к мячу, но мои ноги завязли в мокром грунте, и внезапно уже возле боковой линии я оказался в воздухе, летя головой вперед в направлении стальной стойки сетки.

 

Я инстинктивно повернул голову …

 

… и врезался в стойку головой. Я не помню того, что происходило в следующие несколько секунд; первое, что я узнал, придя в себя, это то, что я неподвижно лежу на корте.

 

Мы все знаем, что наша судьба может измениться в мгновение ока, и хотя это банальность, мы все думаем об этом во время в некоторой степени прогнозируемых ситуаций – крушений самолетов, аварий на дорогах, террористических атак. Последнее, о чем я мог подумать, выходя в тот день на корт, это даже сама вероятность катастрофы, и вот я лежал на корте и даже не представлял себе, что делать дальше.

 

Я хотел быстро проанализировать ситуацию, но мой мозг перескакивал с мысли на мысль слишком быстро. Я странным образом был оторван от мира вокруг себя и пребывал в мире без боли и неудобств. Я не совсем потерял сознание, но мои глаза были закрыты: темнота была успокоительной, убаюкивающей. В глубине, почти на уровне подсознания, я знал, что получил серьезную травму, и стоит мне открыть глаза, я столкнусь с ужасной реальностью. Поэтому я витал в темноте, откладывая неизбежное на хотя бы несколько секунд. Постепенно я начал различать голоса вокруг себя.

 

«Ты в порядке?»

«Джеймс?»

«Все нормально?»

Мои легкие, диафрагма и все остальные органы, отвечающие за дыхание, были, казалось, отключены.

«Мне … тяжело … дышать», – удалось сказать мне, после чего я снова тяжело задышал.

 

Я чувствовал несколько пар рук на своем теле; я снова пытался сконцентрироваться на «здесь» и «сейчас» и оценить свое физическое состояние. До этого я не осознавал, что лежу на животе, но одним ловким четким движением эти руки перевернули меня на спину. Я открыл глаза, посмотрел перед собой, я не увидел ничего, кроме неба. Темная серость туч в тот момент, казалось, вот-вот рассеется и уступит место предзакатному солнцу.

 

Чье-то лицо появилось в поле моего зрения. Это был Брайан, и он был определенно ошеломлен. Внезапно все вернулось на круги своя: я был в Риме. Я играл на общественном теннисном корте. И я только что врезался головой в стальную стойку сетки.

 

Я продолжил возвращение в свое тело и начал ощущать боль в задней части шеи. Закрыв глаза, я представил себе позвоночник и пульсирующий свет, исходящий из самого верхнего позвоночного диска. Я чувствовал тупую боль вокруг шеи, и с каждой секундой она усиливалась.

 

Мысли теперь проносились в моей голове еще быстрее, наступил момент паники, вызванный клаустрофобной нехваткой воздуха. Мой взгляд бегал по предметам и людям вокруг, ища ответы. Небольшие образы со свистом проносились в моем мозгу, один за другим, – я представлял себе, как поднимаюсь, пошатываясь, но уверенно; я представлял себя, лежащим на операционном столе; я представлял себя в инвалидной коляске.

 

Робби и Джон появились в поле моего зрения.

«Чем ты ударился?», – спросил Брайан.

«Чертовски болит шея», – сказал я, ловя воздух ртом. Не из-за того, что я осознавал серьезность ситуации, а из-за нехватки кислорода, обостряющейся каждый раз, когда я пытался говорить. Брайан побежал вызывать скорую помощь, а Робби и Джон начали щупать мои ноги и руки и спрашивали, чувствую ли я их. К счастью, я чувствовал.

 

К этому времени уже вечерело и становилось холодно. Как будто бы желая ухудшить ситуацию, снова пошел дождь, который еще минуту назад, казалось, прекратился. (Хоть я и растянулся неподвижно на корте, я не мог не припоминать себе строки из «Юного Франкенштейна», когда два парня копают яму ночью на кладбище, и один из них говорит другому: «Могло быть еще хуже; мог идти дождь». В этот момент начинает дождить). Вместо того, чтобы переносить меня под навес, что было слишком рискованно, Робби и Джон накрыли меня полотенцами, верхней одеждой и всем остальным, что смогли найти в своих сумках.

 

«Не двигайся».

«Все будет хорошо. Только не двигайся».

 

Слушая их возможно пустые заверения, я чувствовал себя, как солдат из фильма про войну, который вот-вот умрет, но все его товарищи утешают его, пытаясь приукрасить мрачную реальность. Приукрашивали ли они ситуацию? Кто знает? И кроме того, я был тогда нем – слишком истощен, чтобы говорить. Лежа там на мокром грунте под дождем, покрывающем все мое тело, я весь отдался чувству страха, я чувствовал как холодный пот стекает по моему лежащему в ступоре телу.

 

Было что-то закономерное в том, что если со мной и должен был случиться несчастный случай такого масштаба, то он должен был бы случиться на теннисном корте, поскольку большей частью своей жизни я обязан кортам, включая в первую очередь тот, который дал мне жизнь.

 

Мои родители познакомились на корте. Моя мама, уроженка графства Оксфорд в Англии, переехала в США, когда ей было 16 лет. Она играла в теннис с детства, со временем она начала играть в парке Фей в Йонкерсе, Нью-Йорк. Именно там она повстречалась с моим отцом, Томасом Блейком, который познакомился с теннисом во время службы в ВВС. Когда он служил в Турции в 1966 г., его друг по имени Рей Питтс заключил с ним сделку: «Ты учишь меня играть в баскетбол, а я тебя – в теннис».

 

Мой брат, Томас младший, родился в 1976 году, а через три года родился я. Тогда мои родители еще жили в Йонкерсе. Я не слишком много помню об этом месте, но оно не было самым безопасным в округе. Мой отец всегда брал с собой большую палку, выгуливая собаку, а наш дом был трижды ограблен за то время, что мы прожили в Йонкерсе. В то время я не понимал, почему отец никогда не позволял мне или брату идти позади него на улице. Я думал по-детски, что это такая игра, но когда я повзрослел, я понял, что отец просто не хотел выпускать нас из виду ни на секунду. Но несмотря на эти проблемы, реальность жизни в нашем районе никогда особенно не отображалась на мне, наверное, потому, что наш дом был настоящим оазисом красоты и шарма – красивое двухэтажное здание с колоннами и балконами, выходящими на улицу. Мой отец излучал ауру безопасности, и хотя нам пришлось смириться с некоторыми мерами безопасности, как, например, запретом гулять в одиночку, я никогда не ощущал беззакония, царившего вокруг нас.

 

Родители продолжали играть в теннис даже тогда, когда мы с братом были еще слишком малы, чтобы играть самим. Вместо того, чтобы доверить нас няне, родители брали нас с собой в парк, где мы всегда находили, чем занять себя – игрой в стикбол на ближайшей парковке или лазаньем по деревьям. Но нашей любимой забавой было найти что-либо – камень или выброшенную банку из-под газировки – и отбивать эту вещь палкой. Мы могли делать это бесконечно. Однажды один из друзей, с которыми играла мама, подошел ко мне и спросил, мог бы я подобрать что-нибудь и отбить палкой.

 

«Что угодно, кроме какашки» – сказал я ему. (Мама до сих пор думает, что это было великолепно).

 

Когда мои родители заканчивали играть, мама брала меня на корт и подавали мне мячи – я был тогда еще слишком юн, что понимать хоть что-нибудь в тонкостях игры, и слишком мал, чтобы правильно отбивать мячи. Я бил и справа, и слева двумя руками, поскольку мне нужно было две руки даже для того, чтоб просто держать ракетку и махать ею. Единственной целью было переправить мяч через сетку, попав при этом в зону, очерченную линиями. По словам мамы, я никогда не промахивался: я, конечно, никогда не узнаю, являются ли эти слова не приукрашенной правдой или же преувеличенными воспоминаниями гордой матери. (Вообще-то, мама говорит, что мое восхищение теннисом началось еще до того, как я начал ходить, когда я откручивал рукоятку от игрушечного пылесоса Fisher Price и отбивал ею теннисные мячи в кухне, потом полз за мячами и снова отбивал их).

 

Когда мне было 6 лет, родители переехали в Фейрфилд, штат Коннектикут, где у меня было активное детство ребенка из пригорода. Весной и летом я с друзьями всегда был на улице, играя во всевозможные игры: кроме тенниса, бейсбол и баскетбол были тоже популярны. Это было контрастом по сравнению с Йонкерсом: улица из источника опасности превратилась теперь в излюбленное место наших игр.

 

Но забавы всегда уравновешивались дисциплиной даже тогда, когда мы были маленькими. Отец был образцом самоконтроля, самоусовершенствования и целеустремленности – поставив себе цель, он методично достигал ее, будь это долгосрочная цель поддержки здоровья или краткосрочная цель получения определенных удовольствий. Хотя в молодости отец пил и курил в компании друзей, позже он отказался от этих вредных привычек, стал убежденным вегетарианцем, начал поститься по средам и заниматься спортом каждое утро при любых обстоятельствах. Если он должен был быть на роботе в 6 утра, можно было быть уверенным, что он встанет в 5, чтобы сделать свою ежедневную норму приседаний, отжиманий и силовых упражнений.

 

Когда ему было уже за 40, отец решил заняться гольфом. Он взялся за это дело с той же серьезностью – читал учебники и изучал игру мастеров по телевизору. Довольно быстро он вышел на уровень 14-15 лунок, а со временем достиг уровня 10 лунок. Он, вероятно, и далее улучшал бы свою игру, но в то время у него было очень много дел, отнимающих время, а именно, работа и забота обо мне и брате – он возил нас на тренировки, турниры и в любые другие места, где нам нужно было быть.

 

Родители настаивали на том, чтобы и мы с Томасом впитали в себя эту дисциплину, и подталкивали нас к чтению, стимулируя нас призовыми (25 долларов) за каждые 100 прочтенных книг. Списки прочтенных книг мама хранит до сих пор. Уже будучи взрослым, когда я возвращался домой с турниров, отец всегда встречал меня вопросом: «Что ты читаешь сейчас?»

 

Лежа на том корте в Риме, я думал о том, как пару недель назад отвечал на этот вопрос, и ответ этот казался мне сейчас пророческим. Я недавно закончил читать «Взлет и падение» – историю крайнего защитника футбольной команды «Нью-Йорк Джетс» Денниса Бёрда, который буквально заново учился ходить после того, как его парализовало вследствие нелепого случая на футбольном поле.

 

Приблизительно через полчаса после инцидента на корте прибыла скорая помощь. Команда медиков стремглав выбежала на корт; они провели необходимые обследование, наложили шину на мою шею, и уложили меня на носилки, застегнув подо мной застежки. Пока они забирали меня, Робби вновь проявил свое утонченное чувство черного юмора: «Окей, Джеймс, увидимся позже на ужине». Он не мог этого видеть, но меня я его фраза развеселила, и я широко улыбнулся.

 

Я думал, что меня немедленно доставят в частную клинику, но, как мне позже объяснили, по итальянским правилам любого пациента сначала должны обследовать в государственной больнице. Поэтому меня вместе с Брайаном, сидевшим у моего изголовья в машине скорой помощи, быстро отправили в больницу, которая не внушала доверия. Древним зданиям обязан Рим своим шармом, но сложно ценить древность, когда тебе нужна неотложная медицинская помощь, а тебя привозят в место, которое выглядит таким же старым, как Колизей.

 

В больнице нас с Брайаном разделили. Он остался в комнате для ожидания, а меня увезли на каталке и оставлен наедине в каком-то помещении. Хотя дезориентация после травмы уже прошла, я осознал, что нахожусь на совершенно неизвестной территории. Все вокруг меня, естественно, говорили по-итальянски, и я не имел ни малейшего понятия о том, что мне делать и что происходит. Буду ли я просто часами лежать в этой комнате или меня вскоре осмотрят? Смогу ли я встать и пойти в туалет, не навредит ли это моему здоровью?

 

Ах, да. Еще кое о чем я думал, хотя и старался отгонять эти мысли подальше: смогу ли когда-нибудь снова играть в теннис?

 

В конце концов, меня отвезли в лабораторию, где техник сделал множество, четырнадцать или пятнадцать, рентгеновских снимков моей шеи и спины, похожие на бесконечную ленту. Потом он отвез меня в отдельную комнату, где ко мне присоединился Брайан: присутствие знакомого человека успокоило меня. Техник перенес меня на стол для обследования и пытался, как мне показалось, оценить мое состояние,потянув меня за руки и пытаясь придать мне сидячее положение. Это ему удалось наполовину, потом боль стала невыносимой, и я попросил его опустить меня.

 

Перед уходом он со знанием дела сказал, что я буду в порядке через месяц или два, и Брайан посмотрел на меня так же, как он смотрит на меня, когда я выигрываю матчи, – взглядом, в котором сквозит уверенность, что нам двоим под силу завоевать весь мир. Два месяца на лечение травмы – это совсем неплохо, а для перелома шеи – это вообще как короткая передышка.

 

Через несколько минут вошел другой врач в белом халате, на сей раз чуть постарше. В руках он держал рентгеновские снимки, еще не просохшие от закрепителя. Он бросил их на настенный светильник, и заговорил со мной на английском, который в лучшем случае можно назвать ломанным.

 

«У вас солоз», – сказал он.

«Извините?»

«Солоз».

 

Мы с Брайаном обменялись непонимающими знаниями, а потом вместе посмотрели на доктора, абсолютно не догадываясь, о чем он говорит. Врач похлопал себя рукой по спине.

 

«Солоз. Позвоночник, он изгибается».

«Ах, да», – ответил як. – «Сколиоз. Да, он у меня с 13 лет».

Врач показал мне рентгеновский снимок: «Он мешает видеть». Он продолжил объяснять мне, что у меня определенно сломан шейный позвонок, но что он не может сказать, не сломан ли у меня еще один спинной позвонок вдоль изгиба.

 

«Но я буду в норме за два месяца, правда?», – спросил я, повторяя слова, только что сказанные мне техником.

«Нет, нет, нет», – сказал он. – «На это уйдет год».

 

Это уже было слишком сложно вынести – противоречивые выводы, преподнесенные мне на ломаном подобии английского языка врачами, которых я не знал, как не знал я, кому из них доверять.

 

С помощью ATP меня перевели в частную клинику: более уютное и современное место, где мне сделали дополнительные анализы, в частности компьютерную аксиальную томографию (КАТ) и рентгеноскопию.

 

Во время посещений врачей и пока меня перевозили из больницы в больницу, у меня было время, чтобы сделать необходимые звонки домой. Я не хотел говорить родителям об этом случае, но мне нужно было это сделать, пока они не прочитали об этом где-либо, поэтому я поступил так, как поступил бы мой отец в такой ситуации: минимизировал информацию, чтобы как можно меньше беспокоить родителей. Я всем рассказывал только самый необходимый минимум – я оставил своей соседке по дому Лауре, а также Карали и Саре, голосовое сообщение, которое нарочно выдержал в скупом информационном тоне и в котором сообщил, что получил травму и скоро вернусь домой, но в детали не вдавался.

 

Когда меня поместили в новую клинику, врач средних лет, говоривший по-английски намного лучше, чем мой предыдущий врач, сказал, что у меня сломан только шейный позвонок, а со спиной все в порядке. (Позже я узнал, что боль, которую я чувствовал, когда меня тянули за руки, называется «реперкусионной болью»; хотя повреждение было в шее, по нервной сети ощущение боли опускалось ниже). Врач был оптимистичен, но предупредил меня, что мне нужно оставаться в госпитале, что я должен по возможности не двигаться и что мы снова увидимся в воскресенье, когда мне сделают магнитно-резонансную томографию, чтобы лучше разглядеть повреждение.

 

Я выглядел жалко. Поскольку мне наложили шину на шею на месте происшествия, я до сих пор был в той же одежде, что и тогда, когда мы с Робби расслаблялись на корте. Запах высохшего пота и кусочков глины, прилипших к одежде, превращался в кислую вонь, все более сильную с каждым часом и ослабляемую только тренировочными штанами, которые я одел поверх шорт. Как если бы вони было недостаточно, я был неподвижен, и мои сильные боли не были облегчены лекарствами. В детстве родители учили меня и брата не принимать обезболивающие препараты (мама была уверена, что они очень вредны для желудка), но со временем мне понравилось ощущения спокойствия от осознания того, что происходит с моим телом в каждый момент. Поэтому, хотя боль была более сильной, чем когда-либо, я придерживался совета родителей даже в этих условиях.

 

Целый ряд обстоятельств раздражал меня. Мое раздражение усилилось после ухода врача, поскольку я узнал, что он был одним из медиков на турнире, и он оставил меня, чтобы посмотреть полуфиналы и финал, вместо того, чтобы ускорить мое выздоровление. Это было большое разочарование, и оно только ухудшило мое и без того мрачное настроение.

 

Единственным утешением было только то, что Брайан был возле меня. Он примостился в кресле возле моей кровати и определенно не собирался никуда уходить. Позже вечером, Брайан наклонился ко мне.

 

«Знаешь», – сказал он: «С одной стороны, когда я смотрю, как ты лежишь здесь, мне хочется плакать».

 

Я и понятия не имел, чем может быть «с другой стороны», поэтому я просто слушал.

«С другой стороны, я должен сказать, что есть что-то забавное во всем этом».

«Забавное? Хорошо», – подумал я и слушал дальше.

 

Брайан продолжал: «Я имею в виду, ты профессиональный игрок. Ты играл тренировочную игру, которая не имела никакого значения».

Я усмехнулся, поняв, к чему он клонит.

«Ты бежал на укороченный удар. Ты споткнулся».

 

Моя улыбка становилась шире.

«И сломал себе шею».

 

Максимально широкая улыбка.

«Я имею в виду, что когда-нибудь, когда все будет позади, мы будем над этим смеяться».

«Да, Брайан», – сказал я. «Нам определенно будет смешно».

Он продолжал: «Я имею в виду, я твой тренер, и я одобрил тот корт!»

 

Я заскрежетал зубами, каждое движение в моем теле отзывалось болью в позвоночнике. Но это того стоило. Брайан посерьезнел: «Знаешь, Джеймс, что бы ни случилось с сегодняшнего дня, ты добился многого». Я просто слушал. «Ты можешь многим гордиться, и что бы ни случилось, вокруг тебя так много людей, которые любят тебя и позаботятся о тебе! У тебя все буде хорошо».

 

Что я мог сказать? Он был прав. Я вспомнил слова, сказанные когда-то Артуром Эшем про то, как он воспринял позитивный результат теста на ВИЧ, которым он заразился во время переливания крови: «Если бы я сказал «О, Боже, почему я?» про все те плохие вещи в своей жизни, я должен был бы спросить «Боже, почему я?» и обо всем том хорошем, что случилось в моей жизни». Я тогда решил отбросить прочь всякую жалость к себе и вместо этого твердо решил, что буду как можно более позитивно относиться к результатам травмы.

 

Для профессиональных теннисистов пользоваться услугами одного тренера с детства до времен профессиональной карьеры – вещь неслыханная, но для меня это всегда казалось вполне естественным. Когда я впервые участвовал в туре, люди подходили ко мне в раздевалках, отводили в сторону, чтоб убедиться, что никто не слышит, и украдкой шептали мне на ухо, что мне стоит бросить Брайана и найти себе более опытного тренера. Этот совет практически никогда не исходил от действительно объективных наблюдателей; обычно его давали мне люди, так или иначе заинтересованные в моем решении, обычно тренеры, которые хотели бы поработать со мной.

 

Несмотря на эти назойливые предложения, я никогда даже и не думал о том, чтобы бросить Брайана, поскольку я всегда знал о нем две вещи: во-первых, он отличный тренер и, во-вторых, он лучший тренер именно для меня. Брайан понимает меня, он знает, когда нужно нажать на меня, а когда можно дать мне послабление; знает, что мне нужно услышать, чтобы чувствовать себя хорошо, знает те слова, которые могут разбудить во мне пессимизм. От также знает мою игру – не только мои сильные и слабые стороны, но и мои склонности, разочарования, желания – так, как будто они его собственные. То, что знал, как рассмешить меня, когда у меня сломана шея и я воняю хуже, чем канализационная крыса, тоже не делало его хуже.

 

Я никогда не был так рад тому, что Брайан мой тренер, как тогда, когда лежал в той больничной палате, где он был рядом и вел себя как старший брат, а не человек на зарплате. Повел бы себя так другой тренер, с которым у меня были бы исключительно профессиональные отношения, или он уже спокойно летел бы домой, планируя свои каникулы на период моего выздоровления?

 

То, что рядом со мной был Брайан, позволило мне осознать, что мне нужны были и другие люди возле меня, хотя я никогда не просил никого из них прерывать свою жизнь и лететь через океан, чтобы быть со мной. Я думал о своем отце, о том, как он отправил меня, брата и маму в Англию менее года назад, зная, что у него на носу операция и решив, что будет противостоять смертельной опасности один, чтобы не ломать наши планы. После этого случая, как я мог навязываться ему или кому-нибудь другому, прося их приехать ко мне, чтобы поддержать меня в сложное время?

 

Однако я действительно тосковал по его компании, как и компании своей семьи и друзей. Я знал, что смогу вынести все невзгоды, припасенные для меня этой травмой, но мне нужно было быть в Фейрфилде. Я не мог быть так далеко от дома. Поэтому я решил сделать то, что, по моему мнению, сделал бы мой отец в такой ситуации.

 

«Привет, Брайан!» – сказал я.

«Да».

«Мы улетаем завтра».

«Тебе нельзя. Ты слышал, что сказал врач. Они должны провести кое-какие …»

 

Брайан часто отрезвляюще действует на меня, указывая на нелепицы или просто плохие идеи, приходящие мне в голову. Я обычно очень ценю его мнение, потому что оно идет от сердца и потому что оно обычно правильное. Но в тот день я не хотел слышать его возражения. Я забыл в нем наставника, забыл в нем друга, я говорил с ним так, как никогда перед тем: «Мы уезжаем. Завтра. Скажи им. Купи билеты на самолет, закажи такси и забери меня отсюда».

 

Не знаю, что он сказал врачам, но он сделал все необходимые приготовления. Единственным светлым моментом в тот день было то, что работники клиники позволили мне быстренько принять душ при условии, что моя шея будет максимально неподвижной. Я мог бы простоять под горячей водой целый час, но я справился за три минуты. Я был так покрыт грязью, что вода, стекая по моему телу, казалось мне зернистой.

 

На следующий день мы улетали. Никто в клинике не думал, что мое решение об отъезде – хорошая идея, турнирный медик даже дал мне страстное обещание пересмотреть свое решение, но, честно говоря, они мало что могли сделать, чтобы удержать меня там. Под скептическим взглядом медсестры, я принял сидячую позицию и осторожно свесил ноги с края постели. Я соскользнул с постели, приняв скрюченную стоячую позицию и медленно выпрямился. От этих движений вдоль моего позвоночника прошла волна острой боли, и поэтому я был вынужден осторожно идти по комнате и коридору, прижимаясь к стенам на случай, если потеряю равновесие.

 

Брайан следовал за мной, и когда мы вышли наружу, я согнулся и кое-как влез на заднее сиденье ожидающей нас машины. Брайан сел с другой стороны, захлопнул дверь, и мы поехали в аэропорт. Работник аэропорта с коляской встретил нас и провел до самолета, где для нас выделили самые передние места в первом классе, чтобы мне не пришлось мучиться, управляя коляской в узких проходах, и чтоб мне не докучали вопросами или взглядами теннисные болельщики, которые могли бы оказаться на борту.

 

Перелет из Рима в Нью-Йорк продолжается около 6 часов, но по ощущениям намного, намного дольше. После шока от травмы, больничного хаоса, шквала противоречивых диагнозов и моего отъезда в аэропорт, это был первое длительное время, когда я действительно должен был быть сам наедине с возможными последствиями того, что случилось.

 

Я думал о своей карьере, о том, как много усилий я затратил на то, чтобы поднять свою игру на новый уровень, о том, что по иронии судьбы моим последним матчем может стать то разочаровывающее поражение за несколько дней до этого. Я думал о том, как быстро и случайно все случилось: на каждом корте в мире есть две стойки для сетки, но я никогда не слышал, чтоб кто-нибудь врезался в них головой. Я также беспокоился о маме, о ее реакции на мое состояние и о своих друзьях в Фейрфилде, которых мне отчаянно хотелось увидеть, но которых я в то же время не хотел отягощать своей травмой и своим присутствием.

 

Шина на шее защищала меня от чрезмерных болей, даже во время периодов турбулентности, но я так боялся усугубить травму, что пил не больше маленького, едва смачивающего мой рот, глотка за раз во время полета из-за боязни, что мне придется пойти в туалет. Я просто сидел там наедине со своими мыслями, терпеливо, решительно приближаясь к дому.

 

продолжение следует…

 

Поделиться в соц. сетях